Мастера искусства о портрете

image_15

В изготовлении памятников мы имеем дело с гравированным портретом. Однако, суть порета как жанра, остается одной и той же. В одном случае живописец лепит форму цветом и тоном , график же лепит ее только тоном. Перечитывая мысли великих художников о портретном жанре, возможно, читателю станет понятнее, почему между портретом одного художника и портретом другого может простираться целая пропасть.

ДИДРО
Похожий портрет пачкуна умирает вместе с изображенным лицом; портрет умелого человека остается навсегда. По этим портретам наши потомки создают себе представление о великих людях, которые им предшествовали.
Если любовь к искусствам является всеобщей для всей нации, знаете ли вы, что из этого происходит? Глаз народа приноравливается к глазу великого художника и преувеличение полностью сохраняет для него сходство. Он не старается придраться, он не говорит: этот глаз слишком мал или слишком велик; этот мускул преувеличен, эти формы неправильны, это веко слишком толсто; эти кости вокруг глазной впадины слишком приподняты; — он выделяет то, что познание красоты внесло в копию. Он видит модель, которая передана не в точности, и он вскрикивает от восхищения. Вольтер пишет свои исторические труды: как древние скульпторы делали бюсты, как ученые живописцы наших дней делают портреты. Он увеличивает, он преувеличивает, он исправляет формы; прав ли он? Или не прав? Для педанта он не прав; он прав для человека со вкусом. Прав он или не прав, но в памяти грядущих людей останется то лицо, которое он написал.
…Знать страсти нежные и сильные и передавать их без гримасничанья. Лаокоон страдает, но не гримасничает; однако жестокая боль пронизывает его тело с конца пальцев на ногах до макушки головы. Она глубоко захватывает, не внушая отвращения. Сделайте так, чтобы я не мог ни остановить, ни оторвать моих глаз от вашего холста.
Не смешивайте манерничанье, гримасу, вздернутые уголки губ, кислое выражение личика и тысячу других мелочных аффектированностей с изяществом и, тем более, с выразительностью.
Пусть ваша голова будет, прежде всего, прекрасна; страсти легче всего выразить на прекрасном лице. Когда они контрастируют, они становятся еще ужаснее,
…Пренебрежение к портрету и бюсту указывает на упадок этих обоих искусств. Не было ни одного крупного художника, который не сумел бы написать портрета; свидетельством тому — Рафаэль. Рубенс, Ле Сюэр, Ван-Дейк. Не было ни одного крупного скульптора, который не сумел бы сделать бюста. Всякий ученик начинает так, как начало и само искусство. Пьер однажды сказал: «Знаете ли вы, почему мы все, исторические живописцы, не пишем портретов? Потому что это слишком трудно».
Но если есть портрет лица, то есть и портрет глаза, есть портрет шеи, груди, живота, ноги, руки, пальца ноги, ногтя; ибо что такое портрет, как не изображение какого-либо существа, сколько-нибудь индивидуального? И если вы не так быстро, не так уверенно, узнаёте по столь определенным признакам портрет ногтя, как портрет лица, то не потому, что это невозможно, но потому, что вы его меньше изучали; потому, что он имеет меньшее протяжение; что его характерные черты меньше, незначительнее, неопределеннее.

ФАЛЬКОНЕ
Различные портреты должны между собой иметь столь же мало сходства, как и различные физиономии.

ЭНГР
Портрету часто недостает сходства, потому что для него дурно позировали при дурном расположении света и тени, так что бывает трудно узнать оригинал, если видели его в том же месте, где с него писали. Чтобы достигнуть сходства надлежащим образом, надо долго проникаться лицом, которое хотят написать, рассматривать его досыта со всех сторон и посвятить этому даже первый сеанс. Кроме того, есть лица, которым больше подходит en face, другим — в три четверти или сбоку, некоторым профиль. Одни требуют много света, другие производят больше впечатления, когда есть тени, особенно худые лица, которым нужно положить тени в углубления глаз, что придает голове более эффекта и вы-разительности. И для этого надо дать освещение сверху и в небольшом количестве.

ДЕЛАКРУА
Большинство мастеров усвоило привычку, рабски воспринятую и их последователями, преувеличивать темноту фона на портретах: этим путем они думали сделать лица более впечатляющими. Но эта темнота фона наряду с освещенными лицами, как они показаны художником, уничтожает основное достоинство всякого портрета — простоту…
В простоте — главная прелесть портрета. Я не отношу к числу портретов те, где идеализируются черты знаменитого человека, которых не увидишь, и портреты, писанные по репродукциям. К подобным изображениям правомерно примешивать выдумку. Настоящие портреты — это те, которые пишутся с современников: их приятно видеть на холсте такими, какими мы их встречаем в жизни, хотя бы это были знаменитости. Хотя они и далеки от наших глаз, ум наш склонен возвеличивать их образ, как и присущие им достоинства. Когда их изображение запечатлено и находится перед нашими глазами, нам бесконечно приятно сравнивать действительность с созданием нашего воображения.

В. А. ТРОПИНИН
…Не упускайте из вида, что в портрете главное — лицо; работайте голову со вниманием и усердием, остальное — дело второстепенное. Обращайте внимание при посадке для портрета кого бы то ни было, чтобы это лицо не заботилось сесть так, уложить руку этак и пр., постарайтесь развлечь его разговором и даже отвлечь от мысли, что вот он сидит для портрета.
…Нужно стараться сохранить (правильнее — подмечать) в посадке, в движении головы, рук натуральную грацию: всякое натянутое, изысканное положение фигуры действует неприятно на глаз; оно в натуре не так замечается, потому что бывает большею частью минутное, временное, а на полотне оно остается навсегда. И потому необходимо избегать всякой натяжки (изысканности и безобразия). Ему необходимо наблюдать, чтобы прическа, уборы, платья — все это не было примазано, приглажено, уложено и пр.; некоторая небрежность во всем этом составляет красоту и приятна для глаз.

К. П. БРЮЛЛОВ
Сперва занялся он головой; интересно и чрезвычайно поучительно было видеть, как приступил он к делу. Пройдя легко столовым ножом по портрету, он согнал с него некоторые неровности красок, потом, промаслив слегка, начал полу-корпусно и кое-где лессировкой проходить голову; с каждым мгновением голова теряла материальность красок и как бы облекалась телом; голубые глаза загорелись блеском, на щеках заиграл румянец, и малиновый рот принял какую-то бархатность — что весьма трудно в механизме живописи; роскошный бюст, также облекаясь в красоту прозрачных полутонов, казалось, начал колыхаться под волшебной кистью, вдыхавшей в него жизнь. При этом труде работал он смело, но осторожно…
Вошел Брюллов в мастерскую.
Потом подошел к рисунку: «Это что за ладонь? точно в теплой перчатке… заметьте, что рука заодно с лицом действует при каждом внутреннем движении человека; испуг ли это, удивление ли, грусть ли, радость ли — руки, если они свободны, всегда действуют согласно с лицом; наблюдайте и изучайте это согласие, чтоб лицо не выражало одного, а рука другого. Чувствуйте каждое движение сами, будьте актером: страдайте, радуйтесь, задумывайтесь и на самом себе вы поймете лучше, чем подметите у других. Душа художника, как зеркало, должна отражать в себе всю природу; образованный вкус его выберет из нее прекрасное, а талант передаст в картине…»
(Из воспоминаний А. Н. Мокрицкого)

П. А. ФЕДОТОВ
Можно ли уловить душу человека, пришедшего именно с той целью, чтобы с него писали портрет? Что такое выражает лицо его во время сеанса? Чем он занят? Чем развлечен? Сидит, не смея шевельнуться. Великие художники имеют способность прозирать и улавливать душу даже в такие глупые моменты бессмысленной неподвижности. Впрочем, я все-таки полагаю, что портрет должен быть исторической картиной, в которой изображаемое лицо было бы действователем; тогда только в нем будет смысл, жизнь, виден характер того, с кого пишут.

И. Н. КРАМСКОЙ
Мы как раз подошли к портрету Стрепетовой Ярошенко. Вы говорите: «Это безобразно!» И я понимаю, что Вы ищете тут то, что Вы видели иногда у Стрепетовой, делающее ее не только интересной, но замечательно красивой и привлекательной. И, несмотря на то, я утверждаю, что портрет самый замечательный у Ярошенки; это в живописи то же, что в литературе портрет, написанный Достоевским. Хорошо это или дурно — я не знаю; дурно для современников, но когда мы все сойдем со сцены, то я решаюсь пророчествовать, что портрет Стрепетовой будет останавливать всякого. Ему не будет возможности и знать, верно ли это и так ли ее знали живые, но всякий будет видеть, какой глубокий трагизм выражен в глазах, какое безысходное страдание было в жизни этого человека, и зритель будущего скажет: «И как все это искусно приведено к одному знаменателю и как это мастерски написано!» Несмотря на детали, могущество общего характера вы-ступает более всего. Вы думаете, что Ярошенко не мог бы написать иначе? Мог бы, если бы захотел. Но в том-то и дело, что он не сможет захотеть. Ну, да это, наконец, и спорно.
Человечество всегда дорожило теми художественными произведениями, где с возможной полнотой выражена драма человеческого сердца или просто внутренний характер человека. Часто изображения одного только характера бывает достаточно, чтобы имя художника осталось в истории искусства.

В. И. СУРИКОВ
Но выше и симпатичнее — это портрет Веласкеза Иннокентий X в палаццо Дорио. Здесь все стороны совершенства есть — творчество, форма, колорит, так что каждую сторону можно отдельно рассматривать и находить удовлетворение. Это живой человек, это выше живописи, какая существовала у старых мастеров. Тут прощать и извинять нечего. Для меня все галереи Рима — этот Веласкеза портрет. От него невозможно оторваться, я с ним, перед отъездом из Рима, прощался, как с живым человеком, простишься, опять воротишься — думаешь, а вдруг в последний раз в жизни вижу его? Смешно, но это я чувствовал…

М. М. АНТОКОЛЬСКИЙ
Раз я делаю портрет, я должен показать человека таким, каков он есть, а не таким, каким я желал бы его смерить моим художественным, традиционным аршином.

В. А. СЕРОВ
У многих художников свой метод работы. У Серова был также свой. Среди русских портретистов Серова считают наиболее строгим не только по отношению к людям, но и к своеобразно понятому им своему призванию и к особой системе доказывать это.
Он писал быстро, быстро схватывал сходство и однако… часто устраивал по девяносто сеансов! Легко сказать, но трудно поверить. Как же хватало на это сил у него и терпения у модели? Что за нелепость, что за ненужное истязание обеих сторон? Во имя чего могла быть оправдана такая долгая пытка?
Серовский метод работы был жесток. Так скажут все, кроме тех, кто знает ремесло портретиста. Это мало поймут другие художники, не знакомые с этим ремеслом, еще менее поймут модели и совсем не поймут любители живописи, не задумывающиеся над тем, каким мастером и как создается портрет.
(Из воспоминаний художника Н. П. Ульянова)

А. М. ГЕРАСИМОВ
Никогда нельзя модель усаживать сразу в ту позу, которая вам почему-то представляется подходящей. Первые полчаса, а то и час я сижу, разговариваю с портретируемым. Он за это время будет вставать, ходить и, наконец, сядет так, как: для него наиболее характерно, а значит и так, как вам надо…
Я портрет пишу только четырьмя красками (за исключением волос). Это — белила, светлая охра, английская красная и кобальт в масляной живописи, а в акварели кобальт заменяю прусской синей.
Я всегда любил портрет, всегда меня к нему тянуло, сначала в детстве бес¬сознательно, а потом, как стал живописцем, уже, конечно, вполне сознательно. Он всегда открывал мне и как художнику и как человеку огромные творческие воз-можности. В нем, по-моему, как, пожалуй, нигде, с исключительной полнотой можно подчеркнуть и выразить свое живописное умение и, главное, умение постигать и угадывать, может быть, самое трудное, самое ответственное для всякого-искусства — чужой внутренний мир, внутреннее состояние или, как говорят, душу человека, его дела, мысли и желания.

И. Э. ГРАБАРЬ
…Как никогда прежде, я понял в Гаарлеме, что высшее искусство есть искусство портрета, что задача пейзажного этюда, как бы она ни была пленительна,— пустячная задача по сравнению со сложным комплексом человеческого облика, с его мыслями, чувствами и переживаниями, отражающимися в глазах, улыбке, наморщенном челе, движении головы, жесте руки. Насколько все это увлекательнее и бесконечно труднее!
Всюду, где я бывал, я наблюдал людей — веселых и хмурых, беспечных и озабоченных, бесхитростных и лукавых, стараясь разгадать их явную и затаенную психику. Я решил поступить так, как поступал раньше, готовясь к сложным жи-вописным проблемам,— решил упражняться, упражняться и упражняться. Но тогда мне было достаточно сделать десяток натюрмортов, чтобы размять руки, а теперь нужно было переходить на гаммы и экзерсисы голов. И я пустился добывать свободу портретной кисти при помощи таких именно портретных гамм. Позировали все свои, в свободные часы и дни; потом пошли чужие.
Я никогда не считал, что быстрота в писании портрета есть нечто заменяющее качество. Серов писал портреты по тридцати, пятидесяти и восьмидесяти сеансов, и едва ли его можно серьезно упрекать в медлительности и ненужной кропотливости. Но в то же время я понимал, что при равенстве прочих условий хорошего портрета, быстрота — вещь не плохая, особенно ценная в наши дни фантастических темпов, когда ни у кого нет времени посидеть больше двух-трех раз для портрета. Кроме того, я знал, что как раз самые мои любимые портретисты —Веласкес и Хальс — писали быстро, в сеанс, много — два. Таким образом, быстрота есть все-таки немалое достоинство. Но быстрота, кроме того, действительно важное преимущество: погода не постоянна, а с ней изменчиво и освещение модели; и сам человек сегодня не совсем тот, что вчера, в чем-то другой, менее живой, желтее или серее, обыденнее, скучнее. Все это мешает, надо постоянно менять и переделывать, если не уметь ловить быстро, схватывать на лету.
Мне было давно ясно, что из всех частей человеческого лица совершенно особую природу имеют глаза. В то время как остальные черты неподвижны, глаза всегда производят впечатление если не прямо двигающихся, то и не застывших: они влажны, то моргают, то напрягаются, то расширяются, то суживаются. Этот контраст между динамичностью глаз и статичностью других органов лица следовало бы как-то передать в живописи.